www.ji-magazine.lviv.ua

В диалоге с Борисом Гройсом (записанном в начале 1990х и опубликованном в сборнике «Диалоги», Вологда, 2010), Илья Кабаков объясняет невозможность возвращения в Россию тем, что она застряла в «девятнадцатом веке» и не преодолела своих исторических и экономических проблем. Он описывает советскую ситуацию как невыносимую, где «так жить нельзя, но и иначе жить тоже нельзя»

"Б.Г.: Сейчас коммунистическая Советская власть рухнула, Россия стала страной свободы (действительно можно сказать, что цензуры нет, тоталитаризма нет), однако не только русская эмиграция не вернулась в Россию строить новое общество, как это было, например, после падения царизма, но и почти вся внутренняя оппозиция, которая еще оставалась в стране, съехала при первой открывшейся возможности. Надо сказать, что этот феномен в западном общественном мнении рассматривается негативно, и мне как живущему здесь приходится постоянно выслушивать вопрос: «Когда же вы, наконец, вернетесь в Россию и займетесь там построением нового общества?», а также: «Что, собственно говоря, держит вас на Западе, когда в России сейчас открыты все возможности, и как это следует интерпретировать?»

Надо сказать, что в ответ я обычно просто пожимаю плечами и никак это не интерпретирую. А ты можешь это как-то проинтерпретировать?

И.К.: Да, разумеется. Здесь бросается в глаза разный характер интерпретации одного и того же явления. В определенной перспективе все выглядит крайне элементарно: некий X, по рождению русский, француз и т. п., жил в тяжелых условиях у себя на родине, поскольку она была захвачена какими-то драконами – коммунистами, фашистами или другими негодяями. Но настал час освобождения, эти драконы отлетели или передохли, и страна – как летом после ухода туч сияет солнце. Разумеется, существо, которое страдало от дракона, немедленно возвращается, и начинается прерванная на какое-то время счастливая жизнь. Схема элементарная. И надо сказать, что на Западе, где все живут на своих территориях (за вычетом ситуации военного времени, бегства от фашизма и так далее), национальное самосознание говорящего: «я немец», «я француз», «я англичанин» и т. п., является аксиоматическим.

Но дело в том, что за время Советской власти происходило планомерное уничтожение всякого национального чувства у каждого индивидуума. Жизнь в Советском Союзе не была жизнью у себя, в своей стране, – это было пребывание в каком-то общежитии, где тебя бьют. Я говорю по собственному опыту, но, наблюдая за своими друзьями, я вижу, что с ними произошло то же самое. Этого не понимают на Западе. Не понимают этих перебитых национальных корней. Я, например, боюсь ехать в Россию, но я боюсь не чего-то конкретного – у меня просто нет тяги к этому месту, потому что в моем мозжечке, в подсознании у меня совершенно выбито само понятие, что нужно любить то место, где ты родился.

Да, действительно, я могу вспомнить Охотный ряд, а также свою мастерскую, где мы 30 лет встречались с друзьями, но для меня, честно говоря, этого недостаточно, чтобы я купил билет и поехал туда. И тем более чтобы я жил там. Почему? Потому что я сейчас понял, что я действительно не жил в России, не жил в Советском Союзе – я жил в своей мастерской, как в других мастерских и квартирах жили мои друзья. Конечно, европеец немедленно скажет: «Подождите, но вы ходили, наверное, на лыжах, ездили за город и видели покосившийся забор и березку за ним?» Я имею в виду не пошлости, а беру то, что хватает за сердце, трогает до слез. Но я не могу вспомнить ничего, трогающего до слез. Все до такой степени тотально и окончательно выжжено, что я не то что не помню – помню я все очень хорошо, – но эта память не обладает магнетизмом, который нужен, чтобы можно было вернуться.

Читая внимательно тексты эмигрантов первой волны, ты узнаешь это «детское место», которое неизменно болит. Как правило, это беготня в штанишках возле какой-то реки, или какая-то аллея, или еще что-то в этом роде – т. е. там, где что-то зацепило так, что всегда болит. Честно говоря, я не могу вспомнить ну просто ничего, что у меня вызывало бы боль. Это непостижимо для Запада.

Б.Г.: Это можно понять, хотя нельзя универсализировать.

И.К.: Рассматривать как личный опыт, да?

Б.Г.: Я думаю, что это твой опыт, но я не думаю, что это опыт всех, кто был в оппозиции, скажем так.

И.К.: Но помилуй – в оппозиции к чему? Это только с точки зрения Запада существуют плохие стороны жизни этой страны и параллельно, само собой разумеется, существуют хорошие стороны. Любой человек как бы органически находится в оппозиции к плохому, но хорошее, с точки зрения Запада, многократно превышает плохое, а именно: Родина, земля, язык, культура, близкие и целый ряд других компонентов, которые превосходят масштаб любого негодяя, на время захватившего все это.

Б.Г.: Хорошо, но если ты утверждаешь, грубо говоря, что в России нет ничего хорошего, то не означает ли это, что Россия представляет собой постоянную и неизменную опасность для себя самой, для людей, которые в ней живут, и для окружающего мира – вне зависимости от того, какой режим там существует?

И.К.: Да, я так думаю. Я приписываю ей эти свойства имманентно. Все эти дворянские гнезда, эти аллеи вокруг покосившегося мезонина и прочее – это те самые зоны человеческого обитания, которые потом болят, заставляют вернуться к покосившемуся забору и т. д. Ты знаешь, что многие эмигранты возвращались слушать стук падающего яблока, и когда их встречал красноармеец и тащил на расстрел, то они не совсем понимали, как белое платье мамы связано с этим сапогом и звуком щелкнувшего затвора.

Б.Г.: Так было, есть и будет?

И.К.: Да, конечно. Думаю, что да. Повторяю, что у нас всех был этот остров – наши мастерские, которые по неизвестным причинам не раздавили тем же самым сапогом – по случайности какой-то. Но это ничего не значит: я знаю, что этот остров держался в воздухе и каждую минуту мог быть уничтожен".

Тут еще какая деталь примечательна: ностальгия по покосившемуся забору. Забор непременно покосившийся, что придает тоске по родине особый, щемящий, оттенок. Захудалая деревушка, чахлая березка, осенняя распутица. "И те неяркие просторы, где даже голос ветра слаб". Или, если посмотреть иначе,-- та самая "культура хамства" по Невлеру (погуглите статью, если не читали, она гениальная). Заборы немного покосившиеся, подносы в столовой немного липкие, грязи на дороге ровно столько, чтобы запачкать ботинки, но не так, чтобы утонуть в ней. Некая усредненная мера разрушения, равнодушия, энтропии. И мы это втайне любим, опознаем как родное -- потому что исправный забор этот как-то не по-русски, что-то кулацкое, буржуазное, новорусское, собянинская похорошелла.

Вот даже тут, в Чехии, никто не станет тосковать по покосившемуся забору, его починят и покрасят. Уже не раз писал тут -- я много езжу на велосипеде по стране, тысячи километров, ее объехать не проблема. Вижу и красоты и всякие ебеня, но даже в нищих местах жители сейчас, в Пасху, поправляют заборы и палисадники перед ними, красят, высаживают нарциссы и сирень, потому что кривой забор это стыдно даже для бедняка. А в России это как бы норма, и даже опоэтизировано ностальгирующим интеллигентским взглядом, привычно страдающим за народ.

И этот кривой забор каким-то мистическим образом связан с кривой властью и с фундаментальным устройством жизни в стране, Еще раз, по буквам: "Россия представляет собой постоянную и неизменную опасность для себя самой, для людей, которые в ней живут, и для окружающего мира – вне зависимости от того, какой режим там существует. ... Так было, есть и будет".